Читать книгу - "Утерянные победы. Хроники Эрры. Книга вторая - Питер Чарски"

— Он бы выслал. Его пикинеры — пехота. Не догонят. А от его конницы тоже мало что осталось.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Я видел бойню в конце сражения. Он бросил все, что имел, в бой. Преследовать нас ему нечем.

Бриан посмотрел на Грима.

Старик был, как обычно, прав. Но останавливаться — значит думать. А думать Бриан не хотел.

Одрик вдруг заговорил — резко, хрипло, как будто слова царапали ему горло:

— Мы еще вернемся.

Бриан не ответил, но Одрик продолжил:

— Соберем людей. Мельтеры подойдут. Тас-Хас ударит с запада. Мы — с юга. Зажмем Пальчику яйца между…

— Помолчи. Тебе нельзя говорить.

— …между нами и мельтерами. Он не выстоит против двух…

— Я сказал — замолчи. Береги силы.

Одрик замолчал. На мгновение. А потом произнес каким-то мертвым голосом:

— Я не виноват.

Бриан натянул поводья. Конь остановился. Колонна перед ними продолжила свое размеренное движение.

— Ты. Не. Виноват? — повторил Бриан, и каждое слово было отдельным камнем, брошенным на весы. — Ты повел клин в центр. Ты увидел дыру и бросился в нее, как пес за костью. Ты не подождал разведку. Не проверил фланги. Не послушал Грима, который сказал: что-то не так. Я сказал: подозрительно. Юле сказал: это ловушка. Все сказали. И все оказались правы. Кроме тебя.

— Ты тоже одобрил ту атаку, — ответил Одрик, не глядя на брата.

Пауза.

— Да, — сказал Бриан. — Я ее одобрил. И я отвечаю за то, что случилось.

Он тронул коня, догоняя колонну. Грим ехал рядом и молчал так, как это умеют только старые солдаты.

Бриан подумал о письме. Он хотел написать Сайне — еще до битвы, в шатре в ту ночь, когда нашел брошь. Достал бумагу, обмакнул перо. «Дорогая Сайна…» Вычеркнул. «Сайна…» Вычеркнул. «Жена моя…» Скомкал и бросил в огонь.

Что написать? «Я знаю про Одрика»? «Почему»? «Как давно»? Вопросы, ответы на которые он не хотел слышать. Потому что ответы ничего не изменят. Война не остановится, армия не воскреснет, брат не перестанет быть братом.

И еще — дети. Он думал о детях, и это было хуже всего.

Эрик — жив. Старина Грим спас наследника, сбил его с коня перед мешком, приказал оруженосцу увести.

Томас — пропал. Уже давно, еще до битвы. Должен был быть в Капитуле, но не добрался туда. Средний сын, тихий, расчетливый, с книжными глазами. Живой ли? Бриан этого не знал. И от этого незнания тянуло холодом сильнее, чем от поражения.

Лукас — в Жусе. Десять лет, деревянный меч, счастливое неведение. С ним Сайна, Тири, слуги, верные Костолом с Беззубым. Замок без гарнизона, но стены крепкие, а Костолом стоит десятка ферритов. Если никто не сунется — они продержатся.

Бриан отогнал мысль о доме. Нельзя думать обо всем одновременно. Нельзя воевать на всех фронтах: с Виксом, с Одриком, с самим собой. Но все три фронта были, и на всех он проиграл.

Он снова посмотрел на брата. Одрик ехал свесив забинтованную руку, и лицо его выражало то, что Бриан знал слишком хорошо: не раскаяние, не стыд — обиду. Даже полуживой после ранения Одрик был обижен. На судьбу, на пикинеров, на Викса, на Бриана. На всех, кроме себя. Быстрый Одри, любимец солдат, которого предал весь мир.

Где-то далеко — может, в пустошах, может, во Фрейре — бродил Томас. Средний сын, которого отец отправил в Капитул как разменную монету.

«Я совсем не знаю своих детей», — подумал Бриан. И не понял, пугает ли его эта мысль или облегчает.

Колонна тянулась по тракту. Впереди — Хельги, два дня пути. Потом — Гиперка. Потом — что? Новая армия? Новый поход? Новые победы взамен утерянных?

Или — домой. В Жус. К жене, которая спит с его братом. К детям, которые растут чужими. К покосившимся стенам, которые пока стоят.

Бриан ехал последним и считал. Тридцать восемь рыцарей. Семьдесят ферритов. Четыре десятка пехоты. Одна серебряная брошь в кармане раненого брата.

Шамаш светил сквозь тучи — тускло и безразлично. Армия ползла по тракту. Белых знамен с фиолетовой монограммой больше не было — они остались на поле, втоптанные в грязь.

Разбитые лорды Лангобары возвращались домой.

Эрик Хаф Лангобар ехал в голове колонны и ощупывал языком разбитую губу. Солоно. Кровь и металл — вкус отцовской перчатки.

Он не помнил, как оказался на земле. То есть помнил — Грим ударил его по шлему, — но между ударом и землей зияла дыра. Мгновение или два, которых в его жизни не было. Как будто кто-то вырезал кусок и выбросил его. А потом — грязь, звон в голове, небо, крик оруженосца: «Милорд! Милорд, вставайте!» И руки, тянущие за ремни, и земля, уплывающая из-под ног.

Позор.

Он попробовал это слово осторожно, как трогал свою разбитую губу. Болезненно. Позор. Старик сбил его с коня перед всеми. Перед рыцарями, перед ферритами, перед оруженосцами-мальчишками, которые потом